v_strane_i_mire (v_strane_i_mire) wrote,
v_strane_i_mire
v_strane_i_mire

Category:

Михаил Агурский о советской школе 40-х годов

http://krotov.info/library/01_a/gu/rsky_05.htm

Сквозь город непрерывно

шли стада

рогатого скота к воротам боен.

Густота Текущей крови, скорбный рев

ведомых на убой быков биенье трепетных сердец

закалываемых овец.

Леонид Мартынов


Жизнь шла своим чередом. Сейчас мне даже кажется, что первые послевоенные годы были наименее тоталитарными из всего послевоенного периода, что отнюдь не противоречило обстановке террора. На простых людей не обращали внимания. В школах насаждался гимназический дух и бальные танцы. В течение же семи-восьми послевоенных лет, а это как раз и были годы моего формирования, советского кино - главного инструмента тоталитаризма - почти не было. Мое поколение было воспитано на зарубежных фильмах: немецких, американских, английских, которые - в качестве трофейных - показывались на советских экранах. Иностранные фильмы не сопровождались рецензиями в газетах. Они сначала шли тайком по клубам, а потом их пускали на большой экран. Возникла странная двойная жизнь: хотя некоторые вещи были дозволены, о них не следовало говорить вслух. Появилась вторая культура: к ней, кроме западного кино, принадлежали также музыка и танцы. Танго и фокстроты официально были запрещены, но среди молодежи ходило огромное количество немецких пластинок, под музыку которых прошла наша юность. Было жутко потом узнавать любимые мелодии в кинофильмах о немецких лагерях смерти. Популярнейшими неофициальными певцами были эмигрант Лещенко и вернувшийся в СССР Вертинский. Их знали наизусть.

Итак, культура, в которой я рос, фактически была ни тоталитарной, ни коммунистической.

Положение усугублялось и спецификой нашей школы как школы для детей элиты. На набережной Москвы-реки, где теперь Театр эстрады, был закрытый клуб Управления Делами Совета Министров СССР, куда мы каждую неделю ходили. Немногие знали о его существовании. Его огромное помещение использовалось лишь раз в неделю для показа западных фильмов. Там видел я "Железную маску", "Башню смерти", "Собор Парижской богоматери", "Отверженных" с Чарльзом Лаутоном, имени которого я еще не знал, и многое другое. После кино молодежь собиралась в отличном круглом зале, и там в самые худшие годы можно было танцевать не только танго и фокстрот, но и танец лицдо. От этого танца и от этого клуба и пошло слово "стиляга", которое родилось на моих глазах и вышло из этой группы детей ответственных сотрудников МГБ и МВД, о которых я уже говорил. Если не ошибаюсь, к этой группе принадлежали Макаров, Баскаков, сын замминистра внешней торговли Шаров, а также Володя Аксентович. Сначала они говорили о танце "стилем линдо", потом стали говорить "стилять", то есть танцевать этим стилем. А затем это слово преобразовалось в "стиляжничать". Танцевавших линдо стали называть "стилягами", а потом это слово приобрело более широкий смысл, и так стали называть всех, подражавших западной моде.

Мое поколение, давшее немало диссидентов и нонконформистов, в немалой мере сложилось под влиянием этого неповторимого времени нарастания террора и тоталитарного контроля официальной идеологии, но наряду с этим - фактического исчезновения контроля над личной жизнью.

Это трудно было заметить современникам. Все мы оставались убежденными комсомольцами.

Кстати, в наше время фактически не было и антирелигиозной пропаганды. Существовала явная терпимость по отношению к религии, заходившая иногда весьма далеко. Я был поражен, услышав по радио накануне православной Пасхи рассказ Чехова "Студент", в котором Иван Великопольский, студент духовной академии, говорит в предпасхальную ночь двум вдовам о предательстве апостола Петра. Читал рассказ знаменитый артист Василий Качалов. Он говорил о том, что происходило в душе у студента: "Невыразимо сладкое ожидание счастья овладевало им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла".

В Москве открыто расхаживали в полном облачении сытые, смеющиеся священники. Меня поразило - и даже, я бы сказал, болезненно, - как на моих глазах на Ордынке стали вдруг реставрировать церковь Всех Скорбящих. Она стояла ободранная, без креста, как воронье пугало, и вдруг за короткое время ее купол покрылся золотом, она преобразилась в действующую. Я наблюдал за этой поразительной метаморфозой из своего окна на Полянке.

Мы жили в странном тревожном мире. С каждым годом число тех в нашей школе, у кого исчезли родители, увеличивалось. 36-38-й годы были лишь началом. Исчезали родители у детей еврейских писателей, живших в Доме писателей, исчезали последние родственники Сталина по линии его второй жены Аллилуевой, дети которых учились у нас в школе. Исчезали полковники, сотрудники аппарата ЦК и Совета Министров, исчезали директора ресторанов, крупные ученые. То же самое наблюдалось в параллельной женской школе, а также в школах для детей с улицы Грановского. К моменту окончания школы примерно у десяти из тридцати пяти учеников нашего класса родители были арестованы.

Наш класс представлял собой довольно пестрый набор учеников, которых ожидали самые разные судьбы. Наиболее сильное интеллектуальное влияние оказал на меня Игорь, с которым мы несколько лет сидели за одной партой. Его отец был очень крупный советский ученый, сделавший важный вклад в советскую военную технику. Родители Игоря были потомственными интеллигентами, по матери он был еврей. Игорь хворал все детство: у него был ревмокардит. До восьмого класса он почти не ходил в школу, являясь лишь на экзамены. Родители нанимали ему репетиторов. Это было в наше время редкостью, и Игорь быстро сложился в первого интеллектуала, которого я встретил. К концу школы Игорь знал три языка, чего в наше время просто не бывало. Он свободно читал в оригинале иностранную, в особенности немецкую, литературу.

Мы часто гуляли на Болотном сквере, и между нами случались очень откровенные разговоры, но Игорь не давал мне заходить слишком далеко. Трудно сказать, как сложилась бы моя последующая жизнь, если бы не он.

Что касается домашнего образования, Игорь был не одинок. Сын зампредседателя Совета Министров Тевосяна вообще приходил только на экзамены. Я его мало знал, но он сложился под влиянием домашнего воспитания в типичного персонажа Сарояна с его неповторимой алогичностью.

На уроках физики я сидел вместе с Сашей Субботиным. Он был сиротой и жил у своего дяди, председателя Президиума Верховного Совета РСФСР Ивана Власова, сыгравшего "выдающуюся" роль в истории Израиля, ибо ему выпала роль принять верительные грамоты у Голды Меир. Впоследствии, когда началось ухудшение отношений с Израилем, ему это припомнили, и за... утрату бдительности он был снят со своего высокого поста и переведен на работу завбазой. Но тогда Власов еще жил на Серафимовича, а Саша вместе с ним, и я даже один раз заглянул краем глаза в их квартиру. Саша был влюблен в дочку Булганина - Веру, и вырезал на парте ее имя. Он только о ней и говорил. Когда Власова сняли, он выгнал Сашу, и тот уехал в Рижское мореходное училище, так что след его простыл. Вера Булганина поступила в Медицинский институт и вышла замуж за сына адмирала Кузнецова.

Моим соседом по парте, когда я учился в шестом классе, был ныне известный артист Григорий Абрикосов, сын прославленного артиста 30-х годов Андрея Абрикосова. Он жил в Доме писателей. Гриша был душой нашего коллектива са- модеятельности, и под его влиянием я записался в театральный кружок, приняв участие в "Молодой гвардии" и "Встрече на Эльбе". В первой постановке я играл самого младшего молодогвардейца Радика Юркина, а во второй - мерзкого американского журналиста, пробовавшего поставить в тупик советского офицера, которого играл Гриша, но победоносно сраженного и опозоренного.

Из нашего класса вышел еще один артист, хотя и менее известный - Вова Коровин. Он был из почти нищей семьи. Мать его была портниха.

Одним из лучших учеников нашего класса был Коля Парин. Его отец Василий Васильевич был молодым ученым и администратором, молниеносно поднимавшимся по лестнице советской иерархии. Обаятельный русак из потомственной пермской профессуры, он был замминистра здравоохранения и академиком - секретарем Академии Медицинских Наук. В 1947 году он поехал в США с официальным визитом советских деятелей здравоохранения. В Москве долго обсуждалось, какие достижения советской медицины он должен продемонстрировать в Америке. Вопреки желанию Парина, было решено объявить, что советские ученые Клюева и Рос- кин изобрели средство лечения рака, хотя на самом деле ими, как и во всем мире, велись лишь поисковые исследования. В программе его поездки сообщение об этом открытии занимало центральное место. В США Парин решил еще раз проконсультироваться с находившимся в Нью-Йорке Молотовым, ибо на сердце его, видимо, скребли кошки. Молотов одобрил его программу и "средство лечения рака" перекочевало на страницы американской печати, хотя вряд ли кто-либо принял его всерьез.

Вскоре после возвращения в Москву Парин был вызван в Кремль. Его привели на заседание политбюро, где уже находилась Клюева.

Неожиданно один из присутствующих (говорят, это был Збарский) обвинил Парина в том, что тот сознательно передал в США секретное средство лечения рака! Изумленный Парин посмотрел было на присутствующего Молотова, который успел вернуться из Америки, но тот отвел глаза. Сталин обратился к Клюевой:

- Что вы думаэте о Парыне?

- Я Ларину верю, - мужественно ответила Клюева.

-А я Парыну нэ вэрю.

Ларину дали знак, чтобы он покинул заседание, и уже за дверью его взяли под стражу, однако дали возможность проститься с семьей, после чего, без суда и следствия, отправили на 25 лет во Владимирскую тюрьму.

Дело Василия Васильевича было использовано для раздувания дикой газетной свистопляски и стало поводом для издания знаменитого указа об усилении ответственности за разглашение государственных тайн, согласно которому в число таких тайн включались даже сведения о землетрясениях и наводнениях. Это же дело явилось поводом для Александра Штейна написать пьесу "Суд чести", тут же экранизированную. В этой пьесе Парин был представлен как злодей, кравший секреты советской медицины по заданию ЦРУ, а Клюева изображена в виде наивного ученого, ошибочно считавшего, что больные всюду одинаковы. Секретарь партбюро, разоблачавший злодея, заявлял: "Нет! Больные у нас и у них - не одно и то же!" Впоследствии тот же сюжет был использован Солженицыным в "Круге первом".

Когда Василий Васильевич с женой Ниной Дмитриевной были в США, Евгения Израилевна Каплинская, наш завуч, взяла над Колей личное покровительство. Когда стало известно об аресте Парина, никто из учителей не изменил отношения к Коле, Евгения Израилевна всячески старалась подчеркнуть благожелательность по отношению к своему подопечному. Коля до конца школы оставался любимцем учителей, и они постарались сделать все, чтобы тот получил золотую медаль, которую он безусловно заслужил, но которой лишить его было проще пареной репы. Одно время учился с нами Зорик Милыптейн, хороший парень, который рано ушел от нас, поступив в училище МВД. Его отец был знаменитый генерал-лейтенант, близкий к Берии. В последние годы Берии он был уже понижен, занимал положе- ние начальника спортивного общества МВД "Динамо".

Большой сенсацией было поступление в наш класс в 1947 году Эрика Вознесенского, когда его отец, ректор Ленинградского университета, был назначен министром просвещения РСФСР. Эрик был красивый и способный парень, но лентяй. Папа-министр спросил у него табель вскоре после перехода в нашу школу. Но тот не хотел показывать свои не очень хорошие оценки и не придумал ничего лучшего, как сказать отцу, что в этой школе табеля выдают не каждую неделю. Это было вопиющим нарушением школьных правил и недовольный министр позвонил нашему директору Гольману. Когда ложь выяснилась, папаша задал Эрику трепку.

Учителя делились по отношению к нему на лицеприятных и нелицеприятных. Учительница географии Камзолкина просто не ставила Эрику отметок, когда тот не знал урока, требуя, чтобы он еще раз подготовился, но честная учительница немецкого языка Елизавета Григорьевна Крупенина ставила ему в таком случае двойку с твердостью. Когда через год министр Вознесенский был арестован вместе со своим знаменитым братом Николаем, Камзолкина стала ставить Эрику двойки, а немка, напротив, смягчилась к нему.

Хотя я был одним из младших по возрасту из-за того, что пошел сразу во второй класс, со мной учился парень, который поступил сразу в третий класс! Это был Додик Егоров, паспортным именем которого было Евгений. Поскольку его уменьшительное имя не проистекало от паспортного, оно, возможно, указывало на еврейское происхождение одного из его родителей. Еврейкой могла быть только мать Додика - Азбукина, - главный врач большой детской больницы. Отец же, чисто русский, работал главным садоводом министерства сельского хозяйства РСФСР. Додик жил в одном из самых странных домов, известных советским детям по стихотворению Барто "Дом переехал":

Сема долго не был дома, Отдыхал в Артеке Сема...

Этот пятиэтажный дом располагался напротив Дома правительства по другую сторону Серафимовича. Он был выстро- ен в двадцатых годах и передвинут в связи со строительством Большого Каменного моста. Это было тогдашней технической сенсацией. Дом оказался на бойком месте, что наложило на него отпечаток. Жили там всякие лихие люди, например, медвежатник, то есть специалист по ограблению сейфов, который в тридцатые годы, во время кампании по перевоспитанию уголовников бросил высококвалифицированную воровскую профессию и занялся честным трудом. Кстати, Коля Михайлов, более известный под кличкой Карзубого и наводивший страх на жителей района завода "Серп и молот", сделал в эту кампанию большую политическую карьеру, став в конечном счете секретарем ЦК и министром культуры. Характер дома сыграл зловещую роль в жизни Додика.

Среди моих одноклассников был Лева Шейнкарь. В школе он не доучился. Он был низкорослый, но очень сильный, и одно время заработал в драках звание главного силача класса. Это звание нужно было подтверждать. Лева удерживал его года два-три, но потом с ним стыкнулся Герка Максимов, кстати, живший в том же доме, что и Додж. Герка побил Левку, что сильно ухудшило левкино общественное положение.

Отец Левы был адвокатом, и прославился тем, что защищал футбольную команду "Пищевик", пытавшуюся подкупить футбольную команду ВВС. Это было в 1956 году. "Пшцевик" и ВВС вышли в финал второй группы, и от исхода их матча зависело, кто перейдет в первую группу. Богатое руководство "Пищевика" решило дать взятку бедным "военным летчикам". "Летчики" взятку взяли, но встречу выиграли и, кроме того, подали на "Пищевик" в суд. Злополучное руководство "Пищевика" вовремя не выяснило, что у ВВС завелся новый могущественный покровитель - генерал-лейтенант Василий Сталин, командующий ВВС МВО.

Вместе с Левой меня пытались исключить из школы за то, что на уроке химии мы играли в бильярд хлебными шариками, которые забивали в отверстия для чернильниц. Учительница химии Готовцева пожаловалась директору, и тот приказал исключить нас из школы. Меня через неделю восстановили, а Леву так и исключили.

Рафа Осташинский, сын полковника из Дома правительства, учился плохо по всем предметам и сидел совершенно безучастный на задней парте. Кто-то сказал, что Рафа все свое время тратит на историю, но дело в том, что и по истории он едва вытягивал на тройку. Оказалось, что он тратит время не на всю историю, а лишь на какой-то один ее период в какой-то одной стране.

Высокий, чернявый, с усиками Володя Аксентович, также сын полковника из Дома правительства, был одним из родоначальников московских стиляг и рано зажил сладкой жизнью. Он бып школьным Дон Жуаном, разъезжал на правительственных машинах, имел высокопоставленную любовницу, модно одевался и ко всем относился свысока, хотя вредным не был.

Отец Вани Казина, известный в двадцатых годах пролетарский поэт Василий Казин, был в наше время в немилости. Его не печатали, и он занимался переводами осетинских поэтов. Он был тогда скромен и доступен.

Но моими ближайшими друзьями были сын поликлинического врача Юра Д., Витя С., сын замглавного врача самого большого в Москве родильного дома, и Дима М., отец которого был снят в 1949 году с поста главного инженера главка промышленного министерства и направлен простым инженером на строившийся вдалеке от Москвы комбинат за то, что происходил из семьи крещеных евреев. Жена его была потомственной русской дворянкой из семьи одного из пяти главных декабристов. С ними я провел многие годы своего отрочества, юности и даже взрослых лет своей жизни. Мы играли в футбол, ходили в кино и на вечера, ездили за город, бегали за девчонками. Ко мне они в гости почти не заходили, зато я ходил к ним очень часто.

То, что мы учились в период раздельного обучения, наложило на нас особый отпечаток, которого не было ни у тех, кто учился до нас, ни у тех, кто учился после нас. У нас было романтическое отношение к женщине, а кроме того, круг наших женских знакомств был резко сужен. С другой стороны, это породило у нас настоящие бурсацкие привычки, не сдерживавшиеся женским присутствием. Старшеклассники выходили на большой перемене на "охоту", заключавшуюся в том, чтобы изловить младшеклассника и с воплями затащить его в свой класс. С восторженными криками несчастного клали на пол, снимали штаны и мазали чернилами промежности.

Весьма популярна была война на "слонах". На плечи длинных сажали тех, кто был ростом поменьше, после чего начиналось сражение между седоками, в то время как слоны носились с воинственными криками по классу. Сражение велось книгами, тетрадями и вообще чем попало.

Кто-то догадался подкладывать в писсуар металлическую полосу, подключенную к электрической сети, в результате чего мочившийся получал удар током и, заорав от ужаса, едва не терял сознание.

Любимым занятием было издевательство над слабохарактерными учителями. Главным предметом жестоких издевательств был учитель черчения Павел Григорьевич Лаврентьев. Как только он закрывал двери класса, начинался невообразимый гвалт. Все вставали с мест, прохаживались по классу, пели вслух песни, залезали на парты, а кто понахальней, подходил к учителю и хлопал его по спине: "Пашка! Тут как линию провести?" Пятидесятилетний "Пашка" жалобно угрожал, что сейчас пойдет к директору. Директор иногда приходил и дико орал на нас. Класс притихал, но в следующий раз повторялось то же самое.

Другой жертвой террора стал учитель истории, которому дали прозвище Агабек, под влиянием только что показанного фильма "Насреддин в Бухаре". Сняли с кого-то ботинок и стали перекидывать его по классу. Ботинок угодил на стол Агабеку, который истошно завопил и ни с того ни с сего врезал указкой по сидевшему рядом ни в чем не повинному верзиле Соленому. Соленый, красный от обиды, завопил, что пойдет жаловаться директору. Агабек, потеряв самообладание, взмолился: "У меня жена, дети!" Долго он у нас не продержался.

На короткое время появился у нас в классе балбес Перельман. Ему вздумалось на уроке залезть под парту. Трюк заключался в том, чтобы вызвать смех, когда его заметит учитель и прикажет встать. Но учительница Чижова умно поступила, сделав вид, что ничего не заметила. Перельман промучился в согбенном состоянии все 45 минут. После этого в класс явился его отец, преподаватель института, и стал позорить сына перед классом.

Незадолго до моего поступления в школу из нее был исключен сын Лазаря Кагановича - Юрий, закоренелый хулиган. Ему все сходило с рук, пока, наконец, чаша терпения не переполнилась. Старая еврейка-библиотекарь носила на работу из дома еду, неотъемлемой частью которой была бутылка с чаем. Каганович пробрался в библиотеку и заменил содержимое бутылки мочой. Библиотекарь устроила скандал, и Кагановича перевели в другую школу.

Странной особенностью школы было ее чисто еврейское руководство, сохранявшееся вплоть до смерти Сталина. Директором был Лазарь Ефимович Гольман, ходивший вразвалку, за что его прозвали "Колеса". Говорили, что он стал кривоног, когда в молодости был кавалеристом Первой конной армии. Колеса наводил ужас на младшеклассников, и только в конце школы этот страх начинал проходить, ибо постепенно убеждались, что он был мягким слабовольным человеком.

Завучем, я уже говорил, была высокая красивая Евгения Израилевна Каплинская, отлично одевавшаяся по тем временам. Она преподавала историю. Почему Гольман и Каплинская так долго оставались у руководства школы, объяснить трудно.

Среди учителей большинство были выходцами из старой интеллигенции. Учительница литературы Александра Мар- киановна Ряднова была весьма беспорядочным существом из старой провинциальной интеллигенции. Она была влюблена в свой предмет и здорово отклонялась от учебника, но это ей сходило с рук. Она вела также и литературный кружок. Она была худа, как щепка, укладывала волосы косичками. Ее сын Коля Самсонов был нашим одноклассником. Они жили рядом с химическим заводом, издававшим ужасное зловоние, в результате чего Коля страдал астмой. Маркиановна заставила нас читать русскую классическую литературу, и эта литература не стала для нас вампиром, как для одного из солже- ницынских героев,

В русской литературе, как ни странно, моим любимым автором в школьные годы стал Александр Островский. Его пьесы господствовали в московских театрах. Я любил его мир, в особенности героев, которых жизнь доводила до грани бездны, но которые потом побеждали. Изучая Островского, я добрался и до его критиков - Скабичевского и Овсянико-Куликовского.

На экзаменах в девятом классе я выбрал темой для сочинения творчество Островского и получил пятерку. Западную литературу мы почти не изучали, но зато в пятом классе наша почти гимназическая учительница заставила меня полюбить греческие мифы, которые я с тех пор хорошо знал.

Когда я учился в восьмом классе, учительница истории Антонина Михайловна предложила желающим написать внеклассные работы. Я выбрал тему "Энциклопедисты". Работа затянула меня. Я углубился в историю Франции, перечитывая все, что только можно прочесть на русском языке. У меня было собственное собрание сочинений Дидро, были Гольбах, Морелли. Я пристрастился также ходить в юношеский читальный зал Библиотеки Ленина, которая на долгие годы стала моим духовным кормилищем, а кроме того, в роскошном зале я забывал о Полянке. Я стал брать Вольтера, Мабли, Даламбера. Работа разрослась. Как Рафа Ос- ташинский, я стал забрасывать остальные предметы. Когда я, наконец, представил учительнице большой альбом по рисованию, от руки исписанный биографиями энциклопедистов, она была изумлена. Это было мое первое историческое сочинение.

Этот период европейской истории окрасился для меня в радужные цвета. Даже Гольбах, который потом стал мне глубоко чужд, до сих пор сохраняется в моей памяти. Быть может, энциклопедисты с их протестом против абсолютизма и обскурантизма бессознательно увязывались у меня с протестом против того, что окружало меня.

Особенно засел у меня в памяти "Задиг" Вольтера, где заносчивый вельможа был отучен от зазнайства тем, что за ним следовала свита, денно и нощно распевавшая:

Судеб чрезвычайное благожелательство - Мир не запомнит славы такой. Сколько можно, ваше сиятельство, Бьггь довольным самим собой.

Изучение биологии совпало с печально знаменитой августовской сессией Академии сельскохозяйственных наук и торжеством Лысенко. Наши уроки биологии превратились в торжество Лысенко и в поругание вейсманизма-морганизма, отождествлявшегося с политическим вредительством.

"Ген" стало бранным словом, и мы обзывали друг друга генетическими терминами. Но, с другой стороны, биология оказалась в фокусе общественного внимания, что повлияло на мой постоянный интерес к ней.

Учительница немецкого языка Елизавета Григорьевна сумела многих из нас научить читать по-немецки уже в школе. То, что я понимал идиш, давало совсем небольшие преимущества. Во время каждого урока она вызывала по четыре-пять человек на первые парты, давала текст и словарь и требовала письменного перевода. Каждый ученик должен был письменно переводить пять-шесть раз в четверть. Переводили мы сказки "Рюбецаль". На много лет запомнились "Лоре- лея" и "Лесной царь" и одно из стихотворений Гейне из "Гарцрайзе".


Как и во всех уголках общества, куда я попадал, появлялись искорки инакомыслия и в нашем классе. Когда мы кончали школу, началась шумиха, вызванная статьями Сталина по языкознанию. Один из наших отличников Филюков, хитро подмигнув, захихикал: "Кемаль Паша перед смертью занимался языкознанием". Мне стало несколько не по себе. С другой стороны, я как-то сказал Игорю, что Сталин не играл той роли в Гражданской войне, которую ему приписывают, и вообще, мне не нравится, что его все время так возвеличивают. Игорь поморщился и сказал, чтобы я заткнулся.

Иван Казин, недовольный опалой отца, также проявлял легкие признаки неконформизма, а его отец, оставшись со

мной наедине, выразительно подняв руку, произнес: "Поэзию не обманешь!"

Вовка Коровин на вечеринке ни с того ни с сего предложил тост за нашего дорогого... Иосика. Пораженные кощунством, мы остолбенели.

Конечно, это нельзя было назвать выражением оппозиции в том смысле, в каком это принято, но это были ее ростки.

Антисемитизм в нашей школе если и был, то где-то внизу, идя от учеников, учитывая то, что наши директор и завуч были евреями. Но даже и этот низовой антисемитизм не носил тотального характера. Явно антисемитски были настроены лишь дети сотрудников МГБ и МВД. Из антисемитских побуждений они избили однажды Рафу Осташинского, который, кстати, жил с ними в Доме правительства.

Иван Казин заметил как-то по поводу первого издания Литературной энциклопедии, что это "еврейская энциклопедия", имея в виду большой процент евреев, которым были посвящены в ней статьи. Но лобовых атак я не помню. Впрочем, самая омерзительная форма антисемитизма практиковалась в нашей школе, но не в нашем классе, Либерманом, седеющим, круглолицым, исключительно самодовольным евреем, считавшимся одним из лучших преподавателей русской литературы в Москве. В одном из его классов учился неуклюжий и замкнутый парень Кац. Дабы веселить своих учеников, Ли- берман превратил Каца в посмешище и едва не довел его до самоубийства.

Хотя старые большевики были тогда не в моде, общность с Домом правительства позволила организовывать у нас выступления некоторых троглодитов, не тронутых чистками и живших в этом доме. У нас выступала бывшая сотрудница Коминтерна Серафима Гопнер и, наконец, легендарный Григорий Петровский, бывший член Государственной Думы, а после революции - один из руководителей Украины и кандидат в члены Политбюро до 1938 года.

К окончанию школы все наше ученическое общество стало заполнять досуг всем, чем свойственно заполнять его подросткам. В девятом классе к нам поступил Мэлис Оноцкий, почти мой тезка. Имя его расшифровывалось: Маркс- Энгельс-Ленин-Сталин. Его отец, полковник Главполигуправ- ления армии, погиб в период чисток. Оноцкий внес в наш класс новое. Собиралась группа, направлявшаяся вечерами в пивные, которых тогда было великое множество. Заказывали по сто граммов или кружку пива. Водкой тогда торговали без ограничения и сквозь пальцы смотрели на подростков, заходящих в пивные.

Но главным интересом были девочки. Обучение, повторяю, было раздельное, и главной возможностью познакомиться с ними были либо улица, либо изредка практиковавшиеся совместные вечера с женскими школами. Имелись так называемые параллельные школы для устройства таких вечеров. Для нас это была школа №19. Наши отношения носили очень церемониальный характер, ибо нас заставляли танцевать бальные танцы: па де грае, па де де, па де патинер, мазурку, полонез. Общество девочек из дома правителей и дома писателей меня испортило, ибо выйти из этого круга казалось падением, и на всех остальных я смотрел свысока, несмотря на собственную бедность и унижение. Незадолго до окончания школы я попал на вечер в другую женскую школу и познакомился с милой девушкой Юлей, бывал у нее дома и на даче, а на вечере в другой школе, где когда-то преподавала Рива, познакомился с очаровательной девочкой, которая в возрасте трех-четырех лет была снята в очень популярной советской кинокомедии "Подкидыш" в главной роли. Она заинтересовалась мною, но, по великой глупости, я считал, что то, что она моложе меня года на три, делает наше знакомство неприличным.

Массу времени у нас отнимал интерес к футболу. Мы были страстными болельщиками. Лично я болел за армейскую команду ЦДКА. Мы часто ходили на стадионы и много играли в футбол сами.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments